Прошло уже лет тридцать, а я до сих пор помню этот день, его несущественные подробности: бесконечный дождь, пустые автобусы, тусклый свет в книжном. Помню само ощущение — ощущение причастности к чему-то большему. В тот день мы с отцом были похожи то ли на удачливых искателей сокровищ, то ли на заговорщиков. Мы возвращались домой с бесценной находкой. Это была книга. Рэй Брэдбери.

В Москве есть одна река, которую я считаю своей. Она течет от окраины к центру и называется Яуза. На берегах Яузы я прожил всю жизнь.

Сначала я жил в Мытищах, в районе платформы Перловская. Двенадцатиэтажка, где я жил с мамой, стоит в ста метрах от Яузы. У Яузы один берег высокий, а другой низкий, болотистый. Я с детства жил на высоком берегу, на этом я еще остановлюсь подробнее ниже.

Самый страшный для меня вопрос, это какой у меня самый любимый фильм, самая любимая музыка, самая любимая книга. Необходимость свести всю свою жизни к чему-то одному приводит меня в состояние паники, как будто бы надо подвести черту и в двух словах рассказать, о чем была моя жизнь, да и уместить сюда то утро, когда все спали, а я вышел и долго пил кофе с молоком на солнечной веранде, и та поездка с мамой в мерзлом автобусе, и зависание над морским дном, когда я загадывал желание, перед тем как вынырнуть.

«Трех мушкетеров» я не читал. Не получилось. В бараке, где нас поселили, пообещав скоро дать нормальную квартиру, жили случайные люди. А в их комнатах жили случайные книги. «Три мушкетера» ни к кому из них тогда не явились... Мушкетерам, оказалось, трудно доскакать до моей послевоенной новосибирской Сибири.

Чтобы окно не хлопало, между рамой и створкой вставляли серый пыльный том.

Я обратила на него внимание, когда прадед попросил закрыть окно.

После семи вечера дверь в кабинет отца была приоткрыта — отец по обыкновению вставал из-за письменного стола, надевал кроссовки и шел гулять по окрестностям города — и мы с другом детства, длинноносым и голубоглазым коротышкой, бесшумно входили в комнату. Пахло пишущей машинкой и кожаными переплетами.

На втором этаже — раньше он был чердаком, теперь тут комната — на столе, рядом с сухим листом подорожника, лежит книжка. «Всадники со станции «Роса». Старенькая, заслуженная, 1975 года рождения, на когда-то белой, а теперь желтовато­серой обложке проступают всадники в нелепых, островерхих буденовках. Внутри — дарственная надпись прилежным воспиталкиным почерком. Сашеньке, по окончании детского сада. Сашенька — мой муж, с бородой, сединой и семейством.

С детства и навсегда моей читательской любовью стали книги про летчиков. Вырасти из них оказалось невозможно.

Чаще всего это были мемуары — потому ли, что летная профессия моложе моряцкой и традиции «большого небесного романа» еще не выработалось, а значит, воздушные «Моби Дик», «Пятнадцатилетний капитан» и «Морской волк» еще впереди?

Когда я думаю о том, какие книги я могла читать в те самые минуты, что родители дежурили у телевизора, ожидая экстренных выпусков новостей о расстреле Белого дома — литературный антрополог во мне моментально загорается идеей увлекательнейшего исследования: историей детского чтения в ранее постсоветское время.

В детстве я читал много, но особые воспоминания у меня связаны с одной книжкой — «Приключения ёженьки и других нарисованных человечков» Александра Шарова.

Мамины братья — хулиганы, весельчаки и бездельники — внушили мне, ребенку, что читающий слаб. «Очкарики не умеют драться», — твердили они. В семье же читали все — отец, мать, сестры. Последние посмеивались надо мной — косноязычным троечником, неспособным заучить и двустишия — и называли «мужланом», «солдафоном»,«балбесом».

Моя внутренняя читательская биография начинается вовсе не с детских книг, а со взрослых книг, прочитанных в полудетском возрасте. Это странно, потому что я выросла в очень «литературно насыщенной» среде (мама работала в издательстве), в детстве мне много читали, потом — с увлечением читала сама.

На свете не так уж много вещей, которые нас способны по-настоящему сблизить. Наука, религия, спорт, искусство, общие интересы давно уже стали зонами агрессивного противостояния. Однако книги, прочитанные и полюбившиеся в детстве, обладают редким свойством пусть ненадолго, но разрушать стены, возведенные между нами зрелостью.98-100

 

1

Как я начал читать? Читать по-настоящему, самостоятельно, а не из-под палки, как бывало в детстве, когда мне по школьной программе предлагали, подсовывали, упрашивали меня, увещевали, заставляли, ругали... Какие там еще есть глаголы принуждения и насилия?

Но все было не впрок. Строчки разбегались, растекались, ускользали, туманились, терялись. Тут можно привести много глаголов ускользания.

Прирастая всякими полезными и бесполезными знаниями и опытом, совершая массу самых невероятных превращений, я в конце концов стал тем типом, кем являюсь сегодня. Но ведь и двадцать, и пятьдесят лет назад этот самый тип был Владимиром Салимоном и никем другим по сути, то есть меняясь, я не менялся вовсе. И вот теперь у меня спрашивают, что повлияло на вас, что изменило вашу жизнь? И многое, и ничего. Так как Судьба моя была предрешена.

100-56

Лет в пять мне по ночам виделась одна и та же картина — настолько ясная, что, проснувшись, я не сразу понимал, на какой стороне бытия нахожусь.

Сквозь зеленую муть крапивы, бузины, борщевика несется человек на мотоцикле. На сердце у него тревожно. Он останавливается, кричит: «Костылин, где ты?» Вместо ответа доносится лай — хозяин спустил с цепи подлую собаку Уляшин и сам бежит следом. Человек вновь зовет Костылина, но его не слышно, а лай все ближе.

Читать я научился в четыре года. Меня учила моя бабушка по старому советскому букварю. Этот букварь сразу поразил тем, что в нем встречались глубоко интимные слова. Интимное от официального я стал отличать довольно рано.